Четвертый конкурс имени Чайковского.
1970 год

Четвертый конкурс проводился в Москве со 2 по 24 июня. Торжественное открытие конкурса со вступительным словом министра культуры Екатерины Фурцевой и традиционной речью председателя оргкомитета Дмитрия Шостаковича состоялось в Большом театре Союза ССР. Сомневаться в серьезной международной репутации конкурса Чайковского не приходилось. Шостакович так и сказал: «Нам радостно сознавать, что все наши надежды, связанные с конкурсом, полностью оправдались. За короткий срок московский конкурс обрел широчайшую популярность, поистине мировую славу. Имя великого русского композитора, присвоенное нашему конкурсу, во многом определяет дух и характер этого интересного соревнования. Музыка Чайковского занимает важное место в программах всех музыкальных специальностей конкурса. Однако, наш конкурс связан не только с творчеством Чайковского. Помимо произведений русской и мировой классики, музыки современных композиторов, участники должны исполнять во втором туре произведения тех стран, которые они представляют. Большое место в программах соревнования занимают произведения по выбору участника – в этом должен проявиться эстетический вкус и творческие устремления молодых артистов».

Заинтересованные участники

Представительное соревнование привлекло к событию выдающихся музыкальных деятелей, вплоть до крупнейшего американского импресарио Сола Юрока. Приехав в Москву, по его выражению, «раз эдак в сто двадцатый», Сол Юрок уклончиво назвал целью визита переговоры о предстоявших осенью 1970 г. гастролях Большого театра в США. Однако в дни конкурса Большой театр не работал (переговорам с Госконцертом это, конечно, помешать не могло).

Во время церемонии в Большом театре на сцене под портретом Чайковского сидело порядка ста членов жюри и почетных гостей конкурса. Многие из них были хорошо знакомы москвичам. Жозеф Кальве, пожизненный Президент парижского конкурса М. Лонг и Ж. Тибо, неоднократно судил в Москве состязания пианистов. В 1970 г. он приехал для работы в скрипичном жюри. Его соотечественник Жак Феврие, профессор Парижской консерватории и один из старейших учеников М. Лонг, впервые приехал в качестве члена фортепианного жюри, где его коллегой оказался Эжен Трэй – ректор Антверпенской консерватории и постоянный участник жюри Брюссельского конкурса Королевы Елизаветы. В вокальное жюри 1970 г. были приглашены Мария Каллас и Тито Гобби. В дни конкурса они привыкнут получать свои порции оваций при каждом входе в Колонный зал Дома Союзов, где проходили состязания певцов.

Среди международных звезд экзотически смотрелся глава композиторов Вьетнама Нгуен Суан-Кхоан. Бывший партизан, он весьма своеобразно классифицировал музыку: «Может быть, я несколько упрощаю, но нашу современную музыкальную культуру я бы мог поделить на три неравновеликих части: профессиональная музыка, народная музыка и партизанская».

Председателями жюри оставались Э. Гилельс (фортепиано), Д. Ойстрах ( скрипка), М. Ростропович (виолончель) и А. Свешников (сольное пение).

Судя по анкетам участников конкурса, которые хранятся в Государственном Центральном музее музыкальной культуры им. М.И. Глинки, на московское состязание прибыло 64 пианиста, 26 скрипчаей, 38 виолончелистов и 70 певцов (27 сопрано, 7 меццо, 6 теноров, 16 баритонов и 14 басов). Общее их число складывается в повсеместно приводимую цифру: 202 участника из 36 стран. 37-я страна – СССР представила не менее 8 участников в каждой из номинаций. Тем любопытнее победы, присужденные на Четвертом конкурсе Чайковского явному советскому меньшинству.

Премии 1970 г. (с первой по шестую) оставались в прежних размерах. А вот низшие ступени наград чуть убавились в денежном выражении. Седьмая – 600 рублей (против прежних 700 рублей), восьмая – 400 рублей (против прежних 500 рублей). Дипломантам уменьшили награды до 250 рублей (против прежних 300 рублей). Сочли необходимым уточнить и возраст участников: от 16 до 33 лет (ранее нижняя граница возраста не оговаривалась, а верхняя ограничивались 32 годами). Таким образом, самые молодые участники конкурса, как сообщал буклет, «должны были родиться не позднее 1 мая 1954 г.».

Окончательный ответ и сообщение о дате приезда участникам конкурса были высланы в течение марта 1970 г., после «получения Оргкомитетом квитанции перевода вступительного взноса в размере 10 советских рублей (или эквивалента этой суммы по курсу Госбанка СССР), высланного по адресу: Москва, Внешторгбанк, Госконцерт СССР». Музыкантов поселили в гостиницах «Пекин», «Москва» и «Будапешт». Членов жюри – в гостинице «Россия», откуда каждые полчаса фланировал автобус до консерватории. Участникам конкурса предоставлялись московские аккомпаниаторы, при этом иностранцам не возбранялось привозить своих. Например, в составе делегации ГДР, которая насчитывала 16 участников, в Москву приехало пять аккомпаниаторов (двое из них были близкими родственниками конкурсантов).

Накал страстей

«Москва, я вижу, живет конкурсом, – констатировал импресарио Сол Юрок. – Чувствуется громадное оживление. Накаляются страсти. Конечно, на мой взгляд, музыканты раскрываются не только в соревнованиях. Для этого нужны годы и годы. Безусловно, медали и призы вдохновляют молодого музыканта. У него появляется уверенность в своих силах. Но не слишком ли много стало вообще лауреатов? Понятно, я шучу. Для того, чтобы захватить публику, увлечь ее за собой, мало одной техники. Тут нужно еще нечто особое. Индивидуальность. И еще: у большого музыканта должно быть большое сердце. Такое, как у Шаляпина, Артура Рубинштейна».

С индивидуальностями на конкурсе проблем не было. Пресс-бюллетени (было выпущено 10 номеров удвоенным, по сравнению с 1966 г. тиражом – 1000 экз.) только об индивидуальностях и писали: «Гидон Кремер закрепил успех первого тура, вновь показав себя очень зрелым скрипачом, виртуозом, не знающим технических трудностей, и художником – тонким, щедрым, эмоциональным. Вся программа Кремера – от “Крейцеровой сонаты” до невероятной сложности Вариаций Эрнста на тему “Последняя роза лета” (включая и ту вариацию с пиццикато, которую в силу ее поистине чудовищной трудности выпускают даже маститые скрипачи) была исполнена мастерски и с блеском».

«У американского скрипача Гленна Дихтерова, прошедшего отличную школу у Исаака Стерна, в первых двух турах очень хорошо звучал Чайковский», что побудило рецензента похвалить скрипача, в частности, за «тонкое проникновение в мир русской музыки».

«Маюми Фудзикаву (японскую скрипачку – прим. ред.) встретили бурными аплодисментами. Ее поэтическая и страстная, вокальная и волевая скрипка завоевали любовь слушателей в течение первого и второго туров».

В третий тур прошло 12 скрипачей: Джеффри Майлс (Австралия), Татьяна Гринденко (СССР), Гленн Дихтеров (США), Андрей Агостон (Румыния), Маюми Фудзикава (Япония), Пол Розенталь (США), Андрей Корсаков (СССР), Лиана Исакадзе (СССР), Георгий Кнеллер (СССР), Владимир Спиваков (СССР), Станка Желева (Болгария), Гидон Кремер (СССР).

Финальная шестидневка (с 18 по 23 июня) накалила страсти до предела. У Фудзикавы перед выходом с концертами Чайковского и Бруха были проблемы со струной, – концертмейстер оркестра Генрих Фридгейм переставил ей «квинту» со своей скрипки, после чего «ее смычок пел просто и естественно, словно музыка рождалась глазах». У Андрея Корсакова, исполнявшего концерты Чайковского и Брамса, струна лопнула. Георгий Кнеллер, разволновавшись, на Концерте Чайковского все еще «собирал нервы в кулак». Зато Татьяна Гринденко «сразу сумела наэлектризовать зал,(…) играла легко, грациозно, увлеченно и проявила лучшие качества в “Испанской симфонии” Лало, произведении эффектном, ярком, несколько легкомысленном, сыгранном с большим полетом , интуицией и тактом». Румына Андрея Агостона (ученик Штефана Рухи, лауреата Первого конкурса Чайковского) поощрят лишь шестой премией.

«В последний день конкурса – сообщал пресс-бюллетень – три советских скрипача играли Концерт Сибелиуса: Исакадзе, Спиваков и Кремер. Более страстный, подчеркнуто-контрастный и экспансивный – у Исакадзе. Очень взволнованный и на редкость углубленный – у Спивакова. Раздумчивый и строгий – у Кремера».

Победу одержал Гидон Кремер.

После всего пережитого член жюри Жозеф Кальве вынужден был сказать: «Мне хотелось бы отметить бесспорный талант всех советских скрипачей. Должен сказать, что конкурс Чайковского обладает очень высоким профессиональным уровнем». Доказательством служило признание Кальве, что своих учеников в конкурсе Чайковского он не готовит. «Здесь слишком высокий уровень. Я их готовлю на конкурс имени Флеша, где требования намного ниже».

«Настройка под Гилельса»

Состязание пианистов в 1970 г. в буквальном смысле было настроено «под Гилельса». Знаменитый в Москве настройщик роялей К. Г. Богино рассказал об этом в пространном интервью, опубликованном в одном из конкурсных бюллетеней: «Музыкально-художественные и эстетические критерии Гилельса – пианиста признаны во всем мире. Его творческое кредо сказывается и на требованиях к роялю как к одному из средств выражения творческого замысла. Понятно поэтому, что тщательно подготовленный рояль для Гилельса всегда привлекает внимание других исполнителей благородством тона, выправленностью тембра, удобством во время игры, чуткостью и отзывчиваостью к разнообразным игровым нагрузкам. Вот почему участники конкурса с первого прикосновения к новому роялю полюбили его».

Речь шла о новом «Стейнвее», приобретенном специально для Четвертого конкурса при посредничестве европейского распространителя роялей этой фирмы – Рольфа Дрёшера (он присутствовал на всех четырех конкурсах Чайковского). На прежних конкурсах Министерство культуры предоставляло рояли разных фирм: немецкий «Бехштейн», французский «Плейель», советские рояли «Россия» и «Эстония», американский «Стейнвей». Но практика показала, что столь широкий выбор концертных роялей отвлекает внимание конкурсантов во время репетиций; а третий тур все равно проходил на роялях «Стейнвей». Поэтому для Четвертого конкурса были предложены только «Стейнвеи». Один – так называемый «старый» – был возрастом в 4 года. Другой – «новый» специально приобретен к началу конкурса.

В третьем туре пианистов, проходившем параллельно с финалом скрипачей (с 18 по 23 июня), участвовали:

1. Борис Петрушанский (СССР)
2. Артур Морейра-Лима (Бразилия)
3. Владимир Селивохин (СССР)
4. Джемс Токко (США)
5. Пол Рутман (США)
6. Юрий Слесарев (СССР)
7. Горацио Гутьеррес (США)
8. Джон Лилл (Великобритания)
9. Владимир Крайнев (СССР)
10. Альберто Рейес (Уругвай)
11. Аркадий Севидов (СССР)
12. Викторая Постникова (СССР) 

При этом многим лауреатам международных конкурсов, как сообщал пресс-бюллетень, «пришлось уступить дорогу лучшим еще после первого тура». А после первого тура «лучшими» называли кубинца Хосе Лабранью, болгарку Дженни Петрову и британца Джона Лилла. О последнем писали: «Джон Лилл – новичок на конкурс, но отнюдь не новичок на концертной эстраде. Программа, сыгранная им на втором туре, дала возможность разглядеть в нем требовательного, глубокого музыканта. Тонко, лирично прозвучала в исполнении британского музыканта 2 часть 7-й сонаты Прокофьева».

Определив иностранного героя Четвертого конкурса, пресс-бюллетень через несколько номеров переключился на описание советского участника Владимира Крайнева: «Владимир Крайнев – это порыв, шквал. Но не юношеской, порой бессвязной упоенности, а зрелых, глубоких чувств, размышлений. “Симфонические этюды” Шумана – одно из самых любимых произведений Володи. И звучит оно у него каждый раз по-иному. Отшлифовываются детали. Теперь оно звучит у него дерзко, мужественно, хоть и по-прежнему взволнованно». Кубинца Артура Морейру-Лиму хвалили за то, что он рисует музыку «большими, сочными мазками», а также за превосходный Третий концерт Рахманинова (в финале). Молодую советскую пианистку, замыкавшую второй тур конкурсных состязаний, характеризовали совсем уж поэтично: «Виктория Постникова (…) была как бы последним ярким цветком в этом огромном многоцветном букете талантов».

Свежими деталями программы фортепианного состязания 1970 г. стало исполнение одной из пьес «Времен года» в первом туре, наряду с Бахом, одной из Сонат Моцарта или Гайдна и виртуозным этюдом одного из трех авторов (Листа, Шопена, или Скрябина). А новостью второго тура стали «Петрушка» Стравинского (в обработке автора), и две Сонаты – Хачатуряна и Щедрина. В третьем туре наблюдатели отметили особенный «спрос» финалистов на Третий концерт Рахманинова. Произведение, «считающееся эмблемой Конкурса еще с выступления Вана Клиберна в 1958 г.», в 1970 г. играл каждый четвертый финалист. Это заставило интервьюеров поставить вопрос ребром: «Так это конкурсный или просто любимый Концерт?».

Результаты конкурса пианистов стали известны поздно ночью 23 июня. Джон Лилл описал для пресс-бюллетеня свою реакцию в блиц-режиме: «У меня не хватает слов. Я не в состоянии выразить мою глубокую и искреннюю благодарность всем организаторам конкурса, жюри и замечательной советской публике, чей музыкальный вкус и энтузиазм чрезвычайно поразили меня. Мне хотелось бы приезжать с концертами в Советский Союз еще много раз…». Вторая половина победы досталась Владимиру Крайневу. В первом туре, как писали журналисты, ему «трудно было играть пьесу из “Времен года» – до этого он играл ее только в классе. А на третьем туре у него был Третий концерт Прокофьева».

«Тонкость и искренность»

Виолончелисты выступали в Колонном зале Дома Союзов. В третьем туре каждый вечер играли по два исполнителя. В составе финалистов оказалось пять советских музыкантов, из которых ровнее и убедительнее всех шел Давид Герингас, ученик М. Ростроповича. Лирическим успехом у публики пользовалась американская виолончелистка Гейл Смит – миловидная блондинка с прической «мальвина». 15 июня Гейл Смит, о которой писали: «тонкий, искренний музыкант», – после «Вариаций Рококо» сыграла Концерт Дворжака «ниже своих возможностей в сравнении с ее же выступлениями в 1 и 2 турах». В результате – диплом и 250-рублевая премия.

Американка не обиделась и нашла верные слова: «Конкурс Чайковского прекрасен тем, что он способствует осуществлению нашей мечты о совершенстве исполнения и вдохновляет нас на продолжение нашего музыкального образования. Для меня огромная честь то, что я смогла приехать в Москву, и что я получила здесь награду». А вот что сказал японец Ко Ивасаки (третья премия). Воспользовавшись рубрикой «слово лауреата», он подкупил публику и читателей пресс-бюллетеней признанием: «Я только еще учился играть на виолончели, когда узнал о конкурсах имени Чайковского. Замечательно, что многие виолончелисты донесли до слушателей самое сокровенное и сделали это не ради состязания, а из любви к музыке».

После того, как стало известно о присуждении Д. Герингасу первой премии и золотой медали, счастливый победитель сказал: «Я очень волнуюсь, очень счастлив. Постараюсь оправдать высокое звание лауреата …». Ряд более низких мест в тот год пришлось делить между двумя виолончелистами. На четвертом, к примеру, оказались Игорь Гаврыш (СССР), который «по-хорошему удивил Первым концертом Шостаковича, где равно сочетались мощь и легкость, изящество и богатство нюансировки» (менее удачно сыграл финальные «Вариации на тему рококо»), и Ваграм Сараджян (СССР) – «музыкант будущего». По поводу Сараджяна член жюри Карел Садло не без самоиронии заметил: «его главным недостатком является молодость, а такой недостаток, как известно, быстро проходит».

Когда виолончелистам, пианистам и скрипачам оставался лишь финал, вокалисты отвоевывали свое во втором туре. Блистали советские певцы и певицы, об уровне которых говорят имена участников, оставшихся в тот год без премии – Булат Минжилкиев, Леонид Зимненко, Александр Загребельный. Тамара Синявская, участница прошлого конкурса, к Четвертому конкурсу выросла в уверенную и улыбчивую певицу, очаровывавшую слушателей своим мягким и богатым меццо. Ее подруга по Большому театру (и тоже меццо) – Елена Образцова выступала тур за туром не только неотразимо, но и изумительно ровно. Очень волновалась, исполняя романс Свиридова – композитора, перед которым благоговела (не без взаимности с его стороны). Обеих, Образцову и Синявскую, перед конкурсом вызывала к себе Екатерина Фурцева, поставившая перед ними задачу «Победить». Победили, буквально поделив первую премию среди женщин. При том, что конкурс был сильным, как по части советских участниц, так и по части зарубежных певиц.

Из советских, судя по фоторепортажам ТАСС, немалыми симпатиями пользовалась Евдокия Колесник – сопрано с Украины. Ее профессиональные пристрастия на тот момент обозначались двумя именами – Ренаты Тебальди и Марии Каллас. Присутствие Каллас в жюри вдохновляло и, одновременно, завораживало украинку, провоцируя встречную реакцию со стороны греческой дивы. Третье место, присужденное Колесник (при пустующем втором) оправдало себя с лихвой. В 1974 г. эта певица, исполнившая заглавную партию в возобновленной киевской постановке «Катерины Измайловой», получит драгоценное признание из уст самого композитора: «Евдокию Колесник считаю одной из ярчайших исполнительниц партии Катерины – с вокальной и с драматической стороны».

Второй день второго тура был отмечен незапланированным переносом ряда выступлений, что означало: певцы разволновались. Советские участники шли строго по графику: Раиса Котова, Елена Образцова, Зураб Соткилава, пока не выяснилось, что тенор Николай Огренич будет выступать на следующий день. Туда же, «на следующий день» переехали и две меццо – американка Эдна Гарабедян-Джордж и монголка Даваажамын Баадайжав. Врач-фониатор Валентина Анцышкина, все время дежурившая за сценой, говорила, что не столько лечит обострение тонзиллитов, сколько работает психотерапевтом, успокаивая конкурсантов на предмет «звучит или не звучит голос».

Эдна Гарабедян-Джордж, наконец-то убежденная что ее «связки в полном порядке», в третий день второго тура удачно исполнила ариозо Воина из кантаты Чайковского «Москва», «Семь испанских песен» де Фальи, романс Полины из «Пиковой дамы» Чайковского» и – с особым волнением – романс Свиридова «Как прощались страстно клялись …». У мужчин обязательными свиридовскими опусами в 1970 г. были романсы из цикла на стихи Р. Бернса, в частности, «Возвращение солдата». Американский бас Джон Вест говорил, что «труднее всего петь русскую музыку, особенно “Возвращение солдата” Свиридова. В вокальном отношении пьеса написана очень хорошо, впрочем, петь по-английски мне было бы проще».

Ожидаемых острожными судьями провалов в камерном репертуаре не произошло. У Григория Гаркуши прекрасно прозвучал романс Чайковского «Ночь». У Александра Рудковского – несколько песен из шумановского цикла «Любовь и жизнь женщины». К этому же циклу Шумана обратился и Тимоти Холл (США), которого публика успела полюбить настолько, что «самая требовательная её часть – консерваторские студенты кричали все время “браво” обладателю глубокого, ровного и красивого тембра». В третий день второго тура уже стали очевидны победители среди мужчин. Виктор Тришин (третья премия) с арией Шакловитого, песней Шостаковича «День радости» (на ст. Долматовского), романсами Кабалевского, Чайковского и ариозо Мазепы «взорвал» публику. «Такое впечатление, что Тришин включил софиты. Радостное, солнечное пение! И это после романса Кабалевского… Затем Чайковский – «Как над горячею водой»: вспышка, лирика, угасание… И, наконец, полнокровное, яркое ариозо Мазепы».

Следующим выступал студент Московской консерватории Леонид Зимненко, а за ним – Евгений Нестеренко, о котором восторженно (хотя и самыми точными словами) написали: «Это – оригинальный, яркий певец с прекрасным голосом, великолепной техникой, природным артистизмом. Начал с камерных произведений: Кабалевский – “Когда на суд безмолвных, тайных дум”, Свиридов – “Возвращение солдата” . Какая легкость, какое безупречное владение голосом! Циклом песен Свиридова на стихи Р. Бернса певец окончательно захватил зал. Завершил выступление каватиной Алеко».

В поисках победителей жюри решило быть строгим. Лучше всего это состояние выразил судья – дебютант Тито Гобби: «Судья я очень суровый. Опера – как цветник. Если вы хотите, чтобы выросли хорошие цветы, надо безжалостно уничтожать сорную траву». Немного расслабившись к концу интервью, великий тенор, правда, разоткровенничался: «Я очень хочу выступить в Большом театре. Жаль, что сейчас этот прославленный театр не работает. Ну что же, надеюсь, мое свидание с Москвой не будет последним».

Разогретые конкурсом 1970 г. мысли советских вокальных профессионалов, так или иначе, крутились вокруг ранее острожных разговоров о нашей вокальной школе и о возможности стажировок за рубежом. Вот как резюмировал свои конкурсные наблюдения умный Павел Лисициан: «В первую очередь хочется выделить наших женщин: из сопрано мне очень понравилась Евдокия Колесник, из меццо-сопрано – Тамара Синявская и Елена Образцова. Из мужчин, я считаю, очень хорошо подготовились наши басы, особенно Нестеренко. Из теноров я с большим удовольствием слушал Огренича. Огромное удовольствие доставил мне американец – бас Джон Вест.
На конкурсе представлены, как правило, оперные певцы или певицы. Но оперный материал требует соответствующей школы. Поэтому несколько слов о “школе”. Там другая манера. Итальянцы поют более округлым звуком, да и сам итальянский язык округлый, певучий. Он как будто создан для пения. Петь Шумана, Шуберта трудно.(…) Мне кажется, нашим вокалистам было бы полезно стажироваться в Италии».

В 1973 г. первый десант советских певцов, в большинстве – солистов Большого театра поедет на стажировку в знаменитый миланский театр «Ла Скала».